Автор Тема: Кто такие "бесленеевцы" ?  (Прочитано 5952 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Мурат Интериано

  • Разрешенные
  • Новичок
  • *
  • Сообщений: 2
  • Карма: +0/-0
    • Просмотр профиля
Кто такие "бесленеевцы" ?
« : 27 Февраль 2014, 19:21:42 »
В годы Великой Отечественной войны жители черкесского аула совершили массовый подвиг. Увековечить его до сих пор так и не удалось…
 
Эту удивительную историю о само­отверженности, мужестве и бла­городстве «маленьких людей» я услышала от родственников в Черкесске. И вскоре сама встре­тилась с некоторыми из ее героев.
 
…Знойным августовским днем 1942 года, на окраине аула Бесленей, на бере­гу Большого Зеленчука остановился обоз. Поначалу местные жители решили, что это отступающие красноармейцы. Но вскоре мальчишки, отправившиеся «на разведку», разнесли по аулу тревожную весть: «Там дети! Больные дети!» Стар и млад поспеши­ли к реке.
 
Увиденное потрясло людей: на пожухлой траве лежали около сотни грязных, худых, измученных подростков. Некоторые не смог­ли слезть с повозок: лица землистого цвета, тельца – кожа да кости, ножки распухшие. У этих малышей не было сил даже на то, чтобы отогнать облепивших их мух. Они не плака­ли, не звали маму. Они тихо умирали.
 
Пока сердобольные черкешенки бега­ли домой за нехитрой едой, председатель сельсовета Сагид Шовгенов расспраши­вал сопровождавших детей воспитателей. Старшим у них был однорукий мужчина, одетый в старенькую гимнастерку. От него и узнал, что ребятишки – детдомовцы из бло­кадного Ленинграда. Почти у всех родные либо погибли при обстрелах и бомбежках, либо умерли от голода. В апреле по льду Ладожского озера, под артобстрелом, детдо­мовцев удалось эвакуировать из города. Затем в теплушках их больше месяца везли в Краснодарский край. Обмороженные и сильно истощенные не перенесли даль­нюю дорогу, многие погибли при бомбеж­ках. Высадили детей в Армавире. Только они стали приходить в себя, как пришлось перебираться в станицу Курганную – стало известно, что немцы перешли в наступле­ние. Местные власти выделили детдомовцам четыре повозки и немного еды и приказали добираться своим ходом до Теберды, а отту­да, через Клухорский перевал, уходить в Грузию. Самых слабых и маленьких усадили на повозки и – в путь. Через день выделен­ные продукты закончились. Неделю корми­лись тем, что давали местные жители.
 
«Ты не довезешь их даже до ближайшего аула», – указал на повозки Шовгенов. «Не довезу, – устало согласился однорукий и, немного помявшись, без всякой надежды спросил: – А может, вы их у себя остави­те?» «Вы проехали через столько населен­ных пунктов, почему там не взяли детей? Неужели ни у кого не дрогнуло сердце?» – спросил Шовгенов. «Да ты на их лица пос­мотри, – обозлился однорукий, – видишь, сколько тут евреев? А немцы расстрелива­ют за их укрывательство!»
 
Шовгенов собрал стариков на совет. Нашлись такие, кто заявил, что дети гяуров аулу ни к чему. Еще несколько человек посе­товали, мол, свои ребятишки едят не досы­та, куда еще чужих брать. И все-таки было решено: «Эти дети прошли через ад. Мы не оставим их в беде!»
 
Женщины и старики стали разбирать ребятишек. 32 умирающих малыша унесли в аул. Последней забрали десятилетнюю Катюшу Иванову. Абдурахман Охтов, взяв почти невесомую девочку на руки, ласково сказал: «Пойдем к нам, дочка. Мы с тобой одной крови, люди ведь…»
 
На прощанье растроганный однорукий благодарил аульчан: «Спасибо вам великое. Надо же, а нам ведь «доброжелатели» сове­товали не заходить в ваш аул, дескать, там живут головорезы-черкесы, а с ними лучше не связываться…»
 
Вечером в сельсовете собрались его председатель Шовгенов, председатель мес­тного колхоза Хусин Лахов и аульский ста­роста Мурзабек Охтов. Не сегодня-завтра в Бесленей могли войти фашисты, надо было придумать, как спасти детей. Решили запи­сать их в похозяйственную книгу, дав чер­кесские имена и фамилии тех, кто их при­ютил. Стали думать, как прокормить детво­ру. В те годы аульчане жили крайне бедно, питались скудно, а тут столько едоков при­бавилось. Хусин Лахов, рискуя попасть под суд, приказал выдать из колхозных запасов пшено, кукурузу, масло и даже мед.
 
Две недели черкешенки бережно выха­живали детей: лечили, выводили вшей, по совету стариков откармливали маленькими порциями. А им все время хотелось есть. Одного мальца – Ваню – не уберегли. В отсутствие взрослых он переел и через пару дней скончался. А остальные ребятишки, окруженные любовью и заботой, потихонь­ку выздоравливали, крепли день ото дня. И тут в ауле появились оккупанты.
 
В прятки со смертью
 
Кто сообщил фашистам о ленинградских детях, точно неизвестно. По глухой молве, нашелся в ауле один мерзавец. Поиски начались с вежливых расспросов. «Скажите, где дети, мы не сделаем им плохого, мы их только изолируем, они ведь юде», – объяс­нял обер-ефрейтор Освальд. Но люди дела­ли вид, что не понимают его. Тогда народ стали таскать на допросы. Чаще других в комендатуру водили председателя сельсо­вета, но тот, как и другие бесленеевцы твер­дил одно и то же: «Да, был обоз, но дети ушли в Грузию». И тогда начались обыски.
 
Жена председателя сельсовета, краса­вица Цуца, увидев приближающихся к дому немцев, тут же вытащила вещи из большого сундука, и уложила в него троих детдомов­цев. Умоляя их молчать, она захлопнула крышку сундука, навалила сверху какое-то тряпье и усадила на него своего сына Малика. Шестилетний мальчишка, которому передался испуг матери, принялся реветь во весь голос, Цуца утешала его. По счастью, немцы, которых раздражал громко плачу­щий Малик, в доме не задержались.
 
Катюшу Иванову Охтовы прятали на чердаке. В один из дней, когда родителей не было дома, девочка, забыв их настав­ления, выбежала к подружкам на улицу. Белобрысую голубоглазую девчонку заме­тил проходивший мимо немец. И стал ее подзывать. Перепуганная Катя бросилась во двор к соседям. Сосед успел спрятать ее на чердаке. К немцу, потребовавшему пока­зать девочку, он вывел свою дочь: «Это она прибежала с улицы». «Нет, та была белень­кая, веди ее», – требовал немец. «Такой у нас нет», – уверял его мужчина. Не выдал он Катю и под дулом пистолета.
 
Бездетная Кукра Агаржанокова, усы­новившая с мужем Якубом пятилетнего Марика, была уверена, что темноволосый, темноглазый мальчуган сойдет за черкеса. Но немцы Агаржаноковым не поверили: «Он из Ленинграда, вон какой тощий…» «Мой сын долго и тяжело болел, потому он такой худенький», – уверяла Кукра. Тогда немцы приказали принести из сельсовета похо­зяйственную книгу: «Если он не числится в книге, мы тебя расстреляем», – пообещали они женщине. Но в книге Марик был запи­сан как Мусса Якубович Агаржаноков.
 
Один из гитлеровцев, достав из кармана конфету в красочном фантике, стал крутить ее перед Мариком: «Ты хороший мальчик, скажи, как тебя зовут, откуда ты приехал, получишь конфету». Марик молча смотрел на немца. Опасаясь, что несмышленыш заго­ворит, Кукра стала возмущаться: «Ты что, не видишь, мой ребенок – черкес, он по-русски не понимает…» Немец, выругавшись, ушел.
 
Другие женщины, спрятав детей в укром­ном месте, спешили навстречу гитлеровцам, с поклоном протягивали яйца, сыр, молоко. А сами мысленно молили Аллаха: «Только бы не стали обыскивать, только бы не нашли детей…» Немцы, довольные теплым при­емом, уходили.
 
Сколько седых волос появилось у бесле­неевских матерей, как они пережили страш­ные пять месяцев оккупации, знает только Всевышний…
 
По воспоминаниям старожилов, одного мальчика-еврея немцы все-таки нашли. Усыновила его некая Кабахан. Одинокая женщина души не чаяла в приемном сыне, всю свою нерастраченную нежность дарила ему. Предатель, сообщивший оккупантам о ленинградских детях, выследил, где Кабахан прячет ребенка, и привел туда гитлеровцев. Мальчика расстреляли на улице. Приставив к телу охрану, немцы несколько дней не разрешали его хоронить. После похорон Кабахан исчезла. Нашли ее аульчане на кладбище. Она умерла, обнимая руками небольшой могильный холмик. Похоронили женщину рядом с сыном. А на следующий день, на берегу Зеленчука нашли и предате­ля. С пулей в сердце.
 
В январе 1943 года аул был освобожден. Ленинградцы вместе с другими аульски­ми ребятишками пошли в школу. А весной стали по мере сил помогать старшим: рабо­тали на огородах, ходили в степь собирать сухой бурьян, единственное топливо в тех краях, тем, кто постарше, мужчины доверя­ли водить на водопой колхозных лошадей.
 
В первые послевоенные годы у большинс­тва ленинградских приемышей отыскались родственники. Этих ребят перевезли в ста­линградский детдом, откуда их забрали род­ные. Сироты же так и остались в Бесленее.
 
Что до судьбы ста детдомовцев, пытавших­ся перебраться в Грузию, то она сложилась трагически. Дорогу на Клухорский перевал захватили немцы, детдомовцам пришлось остаться в Теберде, где они поселились в одном из санаториев. Перед отступлением немцы расстреляли и детей, и воспитателей.